На гланую

 

Часть первая.
До основания Киевского государства

Часть вторая
Эпоха государственной жизни

Часть третья
Литовско-польская эпоха

  1. Переход украинских земель под власть литовских князей
  2. Борьба за галицко-волынские земли и раздел их
  3. Уния Польши с Литвой
  4. Новые направления в политике Великого княжества Литовского
  5. Борьба за равноправие (Свитригайловы войны)
  6. Попытки восстаний с помощью Москвы
  7. Попытки восстаний в Галиции и начало национального движения
  8. Начало козачества
  9. Козачество и козацкие походы в первой половине XVI века
  10. Начало Сечи
  11. Образование козацкого класса
  12. Присоединение восточных украинских земель к Польше
  13. Перемены в экономических и общественных отношениях
  14. Перемены в экономической жизни и заселение Восточной Украины
  15. Рост козачества в конце XVI века
  16. Козацкие войны 1590-х годов
  17. Война 1596 года
  18. Упадок национальной украинской жизни и усилия к ее возрождению
  19. Просветительное движение
  20. Братства
  21. Уния
  22. Борьба с унией

Часть четвертая
Козацкая эпоха

Часть пятая
Упадок козачества в украинской жизни

Часть шестая
Украинское возрождение

 

 

Михаил Грушевский. Иллюстрированная история Украины

ЛИТОВСКО-ПОЛЬСКАЯ ЭПОХА

53. Образование козацкого класса

Можно себе представить, какое впечатление производила на современников горсть козачества, не располагавшая ни крепостями, ни достаточными запасами оружия, ни денежными средствами, и тем не менее смело бросавшаяся на басурманскую гидру, раздиравшую Украину, пившую кровь ее населения и соседних государств и наводившую непреодолимый страх на эти последние, доселе считавшие себя сильными, победоносными, могущественными. Не только Украина, но вся Восточная Европа, все соседние земли жили под тяжелым впечатлением турецких завоеваний, которых никто не мог остановить, и татарских опустошений, превративших всю Восточную Европу в сплошной невольничий загон, из которого татарские отряды свободно и невозбранно гнали табуны пленников на крымские рынки и наполняли невольниками Турцию, Италию, Францию, Испанию, африканское побережье, почти весь мир того времени.

«Торгуют невольниками по всем городам Крыма, больше всего в Кафе, — пишет литовский писатель половины XVI в. — Случается, что целые толпы несчастных, проданных в неволю, гонят прямо с рынка на корабли, так как город лежит при удобной морской пристани, а поэтому Кафу можно назвать не городом, а ненасытной, отвратительной бездной, пожирающей нашу кровь».

Мысли о пленных, невольниках, об их неслыханных безысходных страданиях, об их тоске по родине овладевают современным творчеством, отодвигая на дальний план все другие темы. Человек стал игрушкой судьбы, которая в один миг превращала могущественного владельца в несчастного невольника, благочестивых христиан — в басурман-ренегатов, бросала сестру в объятия отуреченного брата, старую мать в неволю ее сына, обасурманившегося и забывшего родной край.

Неизмеримой силой напряженного народного чувства эти образы, как неотступные привидения стоявшие пред воображением людей, перешли через десятки поколений в нашу эпоху, чтобы дать нам понятие о страшных, угнетающих образах, под впечатлением которых жило, во власти которых находилось украинское население того времени. Это невольничьи псалмы, как их называли украинские кобзари, —

 

Покланяється бідний невольник із землі Турецької,

Із віри бусурменської у городи християнськії,

До отця, до матусі —

Що не може він їм вклонитися,

Тільки поклоняється голубонькам сивеньким:

«Ой ти, голубонько сивенький,

Ти високо літаєш, ти далеко буваєш!

Полети ти в городи християнськії, до отця мойого, до матусі —

Сядь-пади, на подвір'ї отцовськім жалібненько загуди,

Об моїй пригоді козацькій припом'яни!

Нехай отець і матуся мою пригоду козацькую знають,

Статки-маєтки збувають, великії скарби збирають,

Головоньку козацькую із тяжкої неволі визволяють.

Бо як стане Чорнеє море согравати,

То не знатиме отець либонь мати,

У которій каторзі шукати —

Чи у пристані Козловської,

Чи у городі Царграді на базарі.

Будуть ушкали турки-яничарі набігати,

За Червонеє море у Арабську землю запродавати,

Будуть за них срібло, злато не лічачи.

Сукна дорогі поставами не мірячи

За них брати...

Тоді далась бідному невільнику тяжкая неволя добре знати:

Кайдани руки-ноги поз'їдали,

Сирая сириця до жовтої кості тіло козацькеє проїдала.

То бідниї-невольники на кров, на тіло поглядали,

Об вірі християнській гадали,

Землю Турецьку, віру бісурменську проклинали:

«Ти, земле Турецькая, віро бісурменськая!

Ти єсь наповнена сріблом, златом і дорогими напитками,

Тільки ж бідному невольнику на світі невільно!

Що бідний невільник у тобі пробуває,

Празника Рожества будь ли Воскресения не знає —

Все у неволі проклятій на каторзі турецькій на Чорнім морі пробувають,

Землю Турецькую, віру бісурменськую проклинають:

Ти, земле Турецька, віро бісурменська,

Ти розлуко християнська!

Уже бо ти розлучила не єдного за сім літ війною —

Мужа з жоною, брата з сестрою,

Діток маленьких з отцем і маткою!»

 

А неизменное заключение этих песен — молитва:

 

Визволь, Боже, бідного невольника

На святоруський берег,

На край веселий,

Між народ хрещений!

 

И вот неожиданно против этого страшного, неодолимого врага выступает голяк-козак и загораживает ему его страшный «черный шлях»:

 

Ой полем битим килиїмським

Та шляхом битим ординським,

Ой там гуляв козак Голота —

Не боявся ні огня, ні меча, ні всякого болота.

Правда, на козакові шати дороги —

Три семирязі лихії:

Одна не добра, друга не гожа,

А третя й на хлів незгожа.

А ще, правда, на козакові постоли в'язові,

А унучи китайчані — щирі жіноцькі рядняні.

Волоки шовкові — удвоє жіноцькі щирі валові.

Правда, на козакові шапка бірка — зверху дірка.

Травою підшита, вітром підбита,

Куди віє, туди й провіває,

Козака молодого прохолоджає.

То гуляє козак Голота, погуляє,

Ні города, ні села не займає —

На город Килию поглядає,

У городі Килиї татарин сивий, бородатий

По горницях похожає,

До татарки словами промовляє:

«Татарко, татарко!

Ой чи думаєш те, що я думаю,

Ой чи бачиш те, що я бачу?»

Каже: «Татарине, ой сивий, бородатий!

Я тільки бачу, що ти передо мною по горницях похожаєш,

А не знаю, що думаєш, гадаєш».

Каже: «Татарко! Я те бачу: в чистим полі не орел літає,

То козак Голота добрим конем гуляє;

Я його хочу живцем в руки взяти,

І ще ж ним перед великими панами башами вихваляти,

За його много червоних не лічачи брати,

Дорогиї сукна не міряючи пощитати».

То теє промовляє, дороге платтє надіває.

Чоботи обуває, шлик бархатний на свою голову надіває,

На коня сідає, безпечно за козаком Голотою ганяє.

 

Но убогий видом козак со своим жалким оружием нисколько не смущается перед гордым добычником турком:

 

То козак Голота добре козацький звичай знає —

Ой на татарина скрива як вовк поглядає,

Каже: «Татарине, татарине, на віщо ж ти важиш?

Чи на мою ясненьку зброю?

Чи на мого коня вороного.

Чи на мене, козака молодого?» —

«Я — каже — важу

На твою ясненьку зброю,

А ще лучше на твого коня вороного,

А ще лучше на тебе, козака молодого.

Я тебе хочу живцем у руки взяти,

В город Килию запродати,

Перед великими панами башами вихваляти

І много червоних не лічачи набрати,

Дорогії сукні не мірячи пощитати».

То козак Голота добре звичай козацький знає,

Ой на татарина скрива як вовк поглядає.

«Ой — каже — татарине, ой сідий же ти, бородатий!

Либонь же ти на розум не богатий!

Ще ти козака у руки не взяв,

А вже за його й гроші пощитав.

А ще ж ти між козаками не бував,

Козацької каші не їдав

І козацьких звичаїв не знаєш».

То теє промовляв, на присішках став,

Без міри пороху підсипає,

Татарину гостинця в груди посилає.

Ой ще козак не примірився,

А татарин ік лихій матері з коня покотився.

Він йому віри не донімає,

До його прибуває,

Келепом межи плечі гримає,

Коли ж огледиться, аж у його духу немає.

Він тоді добре дбав, чоботи татарські істягав,

На свої козацькі ноги обував;

Одежу істягав, на свої козацькі плечі надівав;

Бархатний шлик іздіймає,

На свою козацьку голову надіває;

Коня татарського за поводи взяв,

У город Січі припав,

Там собі п'є, гуляє, поле килиїмське хвалить-вихваляє:

«Ой поле килиїмське! Бодай же ти літо й зиму зеленіло,

Як ти мене при нещасливій годині сподобило!»

 

Этот голяк в плохой сермяге и вязовых постолах — это то голое и босое козачество, смело набрасывающееся на басурмана, успевшего превратить в организованный промысел свою охоту за украинским невольником: богатые татары и турки из черноморских городов занимают деньги татарской бедноте на лошадей и с лихвой возвращают их себе потом невольниками. Козачество изгоняет из степи этих татарских промысловцев, рассеивает их табуны и стада, которыми они заняли степь, разоряет черноморские города, турецкие и татарские поселения и невольничьи рынки и освобождает невольников

 

на тихі води, на ясні зорі, у край веселий,

в городи християнськії.

 

Это производило потрясающее впечатление, в особенности среди украинского народа, так, казалось, уже бесповоротно забитого и задавленного. Производили впечатление не столько более ранние походы, когда козаки шли, завербованные старостами или богатыми пограничными панами, а позднейшие козацкие экспедиции, начинающиеся развиваться в особенности с середины XVI в., своими средствами, не только без панской помощи, но и вопреки суровым запретам администрации и правительства. Правда, туркам, да и самому литовскому правительству случалось узнавать, что, несмотря на все эти запрещения, пограничные старосты и магнаты и их агенты все-таки содействуют козакам и покрывают их походы, делясь с ними добычей, как турецкие купцы с татарами. Но эта помощь или покровительство было явлением второстепенным и особенной роли в козацких походах не играло и на развитие их не влияло.

Народ уверовал в козацкую силу. Козаки сделались его героями, воспевались в песнях, выростали в преданиях в сверхчеловеческие образы. И вместе с тем, как население проникалось верой в непобедимую силу козачества, в козацкие ряды стремилось все больше народу, все увеличивалось число людей, которые становились козаками на всю жизнь, и только козаками. Росло и обособлялось отдельное козацкое сословие. И совсем того не желая, содействовало этому и само правительство своими запрещениями козацких походов и разными попытками остановить их.

Сперва правительство следовало советам местных старост, мечтавших при помощи козачества повести решительную борьбу с ордою, расположить козацкие гарнизоны на Низу и остановить ими татарские нападения. Но затем, когда орда начала жаловаться на козацкие нападения и оправдывать свои набеги тем, что татары отплачивают лишь за козацкие набеги — это произвело в правительственных кругах впечатление. Начиная с 1540 года литовско-польское правительство начинает усиленно внушать своим старостам и наместникам и пограничным магнатам, чтобы они никоим образом не помогали козакам, проектирует составление козацких списков и поручает их надзору администрации, запрещает пропускать козаков в степи для добычничества, приказывает тщательно следить, с чем возвращаются они из степей, и тех, у кого окажется татарская добыча, наказывать самым строгим образом.

Но пограничная администрация и шляхта слабо исполняли эти распоряжения, так как были убеждены, что татары только осылаются на козаков, и если чем можно остановить нападения орды, так только развитием козачества. Поэтому они сквозь пальцы смотрели на козацкие походы — правда, отбирали за то у козаков лучшую добычу. А если принимались действительно отеснять козаков, то это имело только тот результат, что козаки еще меньше держались замков, еще глубже зарывались в степи. Переписать их и взять под надзор не удалось, да и мало еще было таких, которые действительно были бы только козаками и ничем больше: во время переписи 1552 года в днепровских замках таких козаков не насчитали и пятисот человек, а в козацкие походы ходил разношерстный люд: мещане, крестьяне, бояре, помещики. Однако правительство не оставляло своего намерения обуздать козачество и в конце концов решается с этой целью организовать особую администрацию. Когда в 1560-х годах турки возобновили свои жалобы на козацкие нападения и угрожали войной Литве и Польше, король послал козакам предписание, чтобы они вышли с Низа и явились в пограничные замки: там им найдется служба и за службу будет назначена плата, а организация козачества была поручена коронному (польскому) гетману (как раз в это время Киевская земля была присоединена к Польше). Гетман учредил особого начальника и судью для надзора за порядком среди козаков — как тех, которые были приняты на королевскую службу и содержание, так и тех, которые оставались в прежнем состоянии. Порядка от этого, однако, не прибавилось, так как и взятым на королевскую службу козакам жалованье не платилось, а главная масса козаков осталась вне этого королевского козачьего полка и должна была промышлять о себе как умела. Поэтому пограничная война продолжалась очень оживленно. Татары набегали, козаки им отплачивали, нападали на татарские кочевья и турецкие города, вмешивались в молдавские смуты, идя путем, указанным им Вишневецким. На его место у них появился другой вождь из ВОЛЫНСКИХ князей, Богдан Ружинский, также поддерживавший сношения с Москвой и получавший оттуда средства для борьбы с ордой; эта борьба прославила его имя на Украине, а трагическая смерть его под Аслам-Керменом вызвала общие сожаления. Его, как думают, воспевает песня:

 

Ой Богдане, Богдане, запорозький гетьмане!

Да чому ж ти у чорному ходиш, да у чорному оксамиті?

«Гей були в мене гості татарове —

Одну нічку ночували, стару неньку зарубали,

А миленьку собі взяли».

Гей сідлай, хлопче, коня, коня вороного,

Татар швидко доганяти, миленькую одбивати.

 

Среди предводителей, водивших козаков на Молдавию, в особенности прославился Иван Подкова, захвативший молдавское государство в 1577 году. Полякам удалось потом его схватить, и ему отрубили голову во Львове, для успокоения турок, но это не отбило охоты у козачества от дальнейших таких походов.

Польское правительство посылало письма козакам, запрещая такие походы, грозило наказаниями, назначало все новых начальников и поручало им набирать козаков в королевскую службу, чтобы эти служилые козаки сдерживали от наездов на турецкие земли остальное козачество. Особенную известность среди этих распоряжений приобрела так называемая реформа Стефана Батория: от нее выводили потом различные позднейшие козацкие учреждения, вводить которые Баторию и не снилось. В действительности распоряжения Батория мало чем отличались от предыдущих и позднейших, издававшихся королями для поддержания порядка среди козаков. Никакого порядка, однако, они не приносили, а приводили к совершенно иным последствиям.

Назначая над козаками особых начальников, правительство одновременно исключало их из ведения обычных властей: старост и органов городского управления. На этом основании козаки делали вывод, что раз кто-либо принадлежит к козачьему званию, над ним нет иной власти, кроме козачьей. Но при этом они признавали над собою власть не тех начальников, которых им назначало правительство, а своих выборных.

Правительство принимало на службу козаков и обещало платить им жалованье (хотя обыкновенно не платило). Все козаки ссылались на то, что они служат королю, составляют королевское войско, и на этом основании добивались тех же прав, какими пользовалось польское войско или какие фактически присваивало себе козачество.

Ссылаясь на королевские постановления и по-своему истолковывая их в свою пользу, козаки на этих королевских распоряжениях, издававшихся для усмирения козачества, основывают свои претензии на разные льготы и привилегии. Чем дальше, тем больше развиваются и укореняются понятия, что козак должен быть человеком свободным, никому не подвластным, не обязанным никаким повинностям, кроме борьбы с пограничными врагами. Кто пристает к козакам, тот уже тем самым становится свободным человеком, не зависящим ни от кого, кроме выборной козацкой власти.

Эти свои права и претензии козаки отстаивают всеми силами, а так как их становится все больше и больше и все на Украине боится их и нуждается в них для защиты от татар, то постепенно козацкие права и претензии начинают признаваться и местными помещиками, и администрацией.

Так формируется в конце XVI в. козацкое сословие, козацкое звание, и масса народа начинает приставать к козакам, чтобы пользоваться правами и льготами козацкими. А козачество вместе с тем становится большой общественной силой и важным социальным фактором.

Предыдущая - Главная - Следующая